Как устроен нынешний баланс — и почему он дает сбой
Авторское право держится на компромиссе: творец получает монополию на свое произведение, но временную. После смерти автора исключительное право переходит к наследникам и действует еще 70 лет — столько требует российское законодательство, что даже больше минимального порога Бернской конвенции — 50 лет. Затем произведение становится общественным достоянием.
На форуме этот баланс неожиданно оспорили. Министр юстиции Константин Чуйченко заметил, что сама конструкция наследования исключительного права исторически спорна: «Концепция абсолютности и исключительности появилась совсем недавно, когда ввели четвертую часть Гражданского кодекса РФ. Получилось, что это право, которое носит исключительный характер, по сути, не было и не могло быть унаследовано, потому что его не было у создателя. А оно возникло и перешло к так называемым наследникам значительно позже».
Народный артист и художественный руководитель театра Табакова и «Современника» Владимир Машков напомнил об историческом прецеденте — декрете 1918 года, по которому произведения Чайковского, Мусоргского и Римского-Корсакова объявили достоянием государства, но с правом на гонорар.
А затем сформулировал вопрос, ставший центральным для всей дискуссии: «Почему в случае с литературным произведением, которое культурное наследие ничуть не меньше, чем картина большого художника, наследник, не являющийся автором, может распоряжаться им как своей личной собственностью и запрещать доступ к нему миллионам россиян?»
Принудительная лицензия: что это и почему она спорна
Инструмент, о котором по сути говорят, — принудительная лицензия: механизм, при котором суд может разрешить использование объекта интеллектуальной собственности без согласия правообладателя с выплатой вознаграждения. В патентном праве России он уже существует — статья 1362 ГК РФ допускает его при неиспользовании изобретения. В авторском праве его нет.
Елена Федорук, преподаватель СПб ВШЭ и президент Ассоциации юристов онлайн-бизнеса, объяснила юридическую суть вопроса: «Статья 1239 ГК РФ существует уже давно и закрепляет процессуальный механизм принудительной лицензии.
Однако сама по себе она не дает суду права выдавать такую лицензию в отношении любого объекта интеллектуальной собственности. Для этого ГК РФ должен прямо предусматривать соответствующее основание». Таких оснований для произведений литературы и искусства глава 70 ГК РФ не содержит. Иными словами, речь не о введении нового механизма, а о распространении уже существующего на новую сферу.
Лидия Михеева, секретарь Общественной палаты РФ и руководитель Исследовательского центра частного права имени Алексеева, выступила категорически против: «Поступить вопреки воле правообладателя, считать договор заключенным помимо его воли, ни закон, ни конвенции, конечно, не позволяют. Имею в виду не только букву конвенций и российского законодательства, но и их дух. Принудительной лицензии в авторском праве нет и, я надеюсь, не будет. Достаточно сказать о том, что произведение — это не патентное лекарство».
Она же напомнила о правовой логике, лежащей в основе нынешней системы: «Все правовые системы исходят из одной очень важной и известной презумпции. Предполагается, что наследник автора — это продолжение его личности. Устами наследника говорит автор».
Аргументы сторон: за и против
Федорук систематизировала позиции сторон.
Противники принудительной лицензии указывают прежде всего на правовую неопределенность: любой наследник будет понимать, что его отказ потенциально могут преодолеть в суде, а это снижает ценность исключительного права как имущественного актива. Есть и риск злоупотреблений: пользователи могут пойти в суд не потому, что действительно невозможно получить согласие, а ради более выгодных условий. Наконец, остается проблема критериев — что считать необоснованным отказом, должен ли суд оценивать художественные или репутационные мотивы наследника.
Старший партнер Nevsky IP Law Кирилл Митягин предложил образную аналогию: «Представим, что в российском законодательстве появится принудительная лицензия на использование изображения гражданина без его согласия. Ну и что, что вы не хотите, чтобы ваше лицо было в рекламе какой-нибудь мази? Если кто-то богатый очень этого захочет, обосновывая это тем, что вы очень фотогеничны, он получит право использовать ваш образ». С авторским правом, по его словам, история очень похожая.
Сторонники, в свою очередь, апеллируют не только к доступу к культуре. Федорук перечислила их аргументы: среди них — ситуация, когда произведение оказывается исключенным из культурного оборота на десятилетия, если наследник не отвечает на запросы, игнорирует их из-за жизни за рубежом или вовсе не проявляет интереса к использованию произведения; Конституция РФ одновременно защищает интеллектуальную собственность и гарантирует право на участие в культурной жизни, и законодателю нужно искать баланс между двумя конституционными ценностями.
Патентовед бюро «Первоисток» Александр Дубок добавил к этому экономическое измерение: потери кинотеатров и издательств, проблемы с обновлением зарубежного ПО, риск роста пиратства из-за отсутствия легального механизма.
Белорусский опыт и вероятность реформы в России
Пока Россия дискутирует, Белоруссия уже действует. В 2023 году там был принят закон, ограничивающий исключительные права правообладателей из недружественных государств — в отношении программного обеспечения, аудиовизуальных и музыкальных произведений. Председатель Российского центра оборота прав на результаты творческой деятельности Андрей Кричевский оценил это как прецедент: «Мы задаем новый тренд. Да, Белоруссия начинает работать первой в мире с принудительной лицензией на авторские права. Но почему нет, если рынок этого требует?»
Насколько вероятна аналогичная реформа в России? Эксперты осторожны. Митягин считает, что в краткосрочной перспективе вероятность невелика: авторское право в России традиционно придает большое значение личным неимущественным правам автора, а прямое заимствование белорусской модели выглядит проблематичным.
Федорук допускает появление очень узкой конструкции — только по решению суда, при доказанном злоупотреблении или невозможности получить согласие, с обязательным вознаграждением и без права передачи лицензии третьим лицам. При этом она предупреждает: любой такой шаг потребует оценки соответствия Бернской конвенции и Соглашению ТРИПС, которые допускают ограничения авторских прав лишь при соблюдении строгих условий.
Эксперт в области интеллектуальной собственности Алексей Катков указал на практическое ограничение, которое часто упускают из виду: перенести патентную логику в авторское право значительно сложнее по смыслу. «Вопрос жизненной необходимости лекарства и духовная потребность в спектакле, очевидно, не сопоставимы по своей значимости», — заметил он. Если же такой институт все-таки появится, перечень оснований для принудительной лицензии должен быть закрытым и недвусмысленным — иначе неопределенность породит волну новых споров.
Что в итоге
Пока реформа не принята, ответ на вопрос о театре однозначен: через суд добиться права на постановку невозможно. Наследник обладает абсолютным правом вето до истечения 70-летнего срока охраны — и не обязан объяснять свой отказ. Об этом и говорили на ПМЮФ-2026: не то, справедлив ли конкретный наследник, а то, должен ли закон вообще оставлять такую возможность — блокировать доступ к произведению без каких-либо последствий.
Изображение создано Magnific, www.magnific.com
